БИБЛЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ ВЕТХОГО ЗАВЕТА. проф. Лопухин А.П. ПЕРИОД ШЕСТОЙ (От помазания царя до разделения царства еврейского.) XXXIV. Продолжение царствования Давида. Его могущество и падение. Авессалом и его восстание28.

В это время Давид находился на вершине своего могу­щества и своей славы. Дворец его блистал роскошью и бо­гатством и походил на дворцы других великих царей древ­него востока. Враги кругом смиренно покорились ему, пла­тили дань и обогащали его казну. Внутри народ благоденствовал и вполне наслаждался благами мудрого и справедливого управления. Такое справедливое положение, скорее всего, способно ослаблять смиренное упование на Бога и пробуждать чувства самонадеянности и самовлас­тия, с неразлучным от них падением нравственной жизни, столь естественным при расслабляющей роскоши восточ­ной придворной жизни. Такого искушения не избег и Да­вид, и с этого времени начинается новый период его жиз­ни, который представляет историю его нравственного па­дения,   с   неразлучными   бедствиями.    Первый   случай греховного падения Давида произошел во время аммонитской войны29. Во время прежних войн Давида царь аммонитский Наас был верным его союзником и другом, но вот он умер, и ему наследовал сын его Аннон. Давид, желая поддержать свою дружбу и с сыном своего союзника, по­слал к нему послов с дружественными предложениями и с утешением по случаю смерти отца. Но это посольство при­ближенными молодого царя перетолковано было в худую сторону, послы были приняты за соглядатаев, и неразум­ный Аннон нанес им страшное оскорбление, повелев об­рить каждому из них «половину бороды и обрезать одеж­ды их на половину до чресл», и в таком безобразном виде отпустил их обратно к Давиду. Такого бесчестия не мог снести Давид и отправил войско наказать дерзкого Анно­на, который, между тем, успел уже заключить оборони­тельный союз с сирийцами, воспользовавшимися этим слу­чаем для низвержения власти израильского царя. Сирий­цы, однако же, были вновь разбиты, потеряв 7 000 колесниц и 40 000 пехоты, и покорились Давиду, так что аммонитяне остались одни и собственными силами долж­ны были защищаться против могущественного царя. Иоав двинулся на их главный город Равву и осадил его. Вполне полагаясь на своего военачальника, Давид сам остался в Иерусалиме, и в это-то время он совершил тот тяжелый грех, который страшным бременем лег на его совесть во всю остальную жизнь и омрачил все его царствование. Взойдя однажды на кровлю своего великолепного кедрово­го дворца, он увидел на соседнем дворе открыто купающуюся красавицу, которая мгновенно возбудила в нем пла­менную страсть. По наведенной справке это оказалась Вирсавия, дочь Елиама, сына его советника Ахитофела и жена одного из храбрейших воинов — Урии хеттеянина. Одного этого достаточно было бы для того, чтобы подавить страсть даже языческого деспота; но Давид пал, и когда уже готово было обнаружиться самое следствие его греха и грозило навлечь позор на него, злополучный царь, после тщетной попытки прикрыть свое преступление вызовом мужа Вирсавии, завершил его новым тяжким грехом — вероломным убийством Урии, которого он (в собственно­ручном письме, отнесенном самим Урией) повелел Иоаву поставить в самое опасное место битвы, где бы для него неминуема была смерть. Иоав в точности исполнил пре­ступный приказ своего повелителя и скоро чрез особого посланного известил его, что Урия убит. Так грех прелю­бодеяния был покрыт кровью невинного человека. По окончании обычного плача по муже, Вирсавия, которая, видимо, сознательно участвовала в преступлении, сделалась женой Давида и родила ему сына. Но страшное преступ­ление не укрылось от правосудия Божия, «и было это де­ло, которое сделал Давид, зло в очах Господа». Скоро явил­ся и выразитель этого недремлющего правосудия, в лице пророка Нафана, который пришел к царю с своею извест­ною притчей о богаче, пожалевшем своих многочисленных стад для угощения своего гостя и отнявшем для этого у своего соседа-бедняка единственную овечку, бывшею лю­бимицею его убогой хижины. Давид еще не настолько пал нравственно, чтобы не сознавать вопиющей несправедли­вости такого поступка., и с пылким негодованием восклик­нул: «Жив Господь! достоин смерти человек, сделавший это!» И когда он стал было подробно перечислять, как дол­жен этот бессердечный богач вознаградить бедняка, из уст пророка прогремели страшные для него слова: «ты — тот человек, который сделал это»! затем пророк высказал гроз­ный приговор Царя царей. Упрекнув Давида в неблагодар­ности за все благодеяния Божии, пророк объявил ему о предстоящем ему наказании. За разрушение им счастливо­го семейного очага Урии мечем и позором, меч и позор от­селе будут разрушать и его собственную семейную жизнь и притом еще в худшей степени. «Ты сделал тайно, а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем». Пора­женный таким неожиданным изобличением страшного преступления, царь затрепетал в своей преступной совести и смирился. В полном сокрушении сердца он воскликнул: «согрешил я пред Господом». Пророк изрек ему немедлен­ное наказание, что хотя сам он прощен Богом и не умрет, но за свое преступление должен понести страдание в лице своего новорожденного сына, который, как плод преступ­ления, не должен жить. В страшной скорби ожидал Давид исполнения приговора, и успокоился в своей совести толь­ко тогда, когда ему донесли, что сын его действительно умер. Все это событие глубоко запало в душу Давида и со­крушение своего сердца он излил в пламенном покаянном псалме: «Помилуй мя, Боже», ставшем покаянною молит­вою всякого кающегося грешника.

Покаяние Давида было так чистосердечно, что Бог по­слал ему утешение во втором сыне от Вирсавии, который, названный Соломоном, был возлюблен Богом и сделался не только преемником Давиду, но и родоначальником Мессии. В то же время Давид утешен был взятием Раввы. В последнем приступе он участвовал лично и по взятии го­рода жестоко отомстил коварному народу с его дерзким царем, драгоценную корону которого Давид в качестве трофея возложил себе на голову и привез в Иерусалим бо­гатейшую добычу, восполнившую собиравшийся материал для построения храма.

Преступление Давида, между тем, как бы заразило всю его семейную жизнь, и отселе в его доме начинается целый ряд бедствий. Нужно заметить, что в семейной жизни Давид не отличался умеренностью и вопреки пря­мому постановлению Моисея, запрещавшего царю «умно­жать себе жен» (Второз. 17:17), еще в Хевроне имел семь жен и десять наложниц, а затем умножил это число еще несколькими женами, между которыми была и Вирсавия. Многочисленное поколение сыновей от этих многочислен­ных жен и было естественным источником всевозможных беспорядков, преступлений и бедствий31. Наибольшею из­вестностью выдаются три его сына: старший — Амнон, третий Авессалом и четвертый Адония. Первые двое, ви­димо, соперничали между собой из-за первенства и пре­обладания во дворце, и это соперничество закончилось смертью Амнона, которого убил Авессалом в отмщение за бесчестие, нанесенное его кровной сестре Фамари. Опасаясь, в свою очередь, кровавого мщения и гнева отца, Авес­салом бежал к царю Гессурскому, своему деду по матери, и там пробыл три года, увеличивая скорби Давида. Чтобы покончить с таким прискорбным положением дел, Иоав прибег к хитрости и подослал к Давиду «умную женщи­ну» из Фекои, которая слезным рассказом о мнимом со­бытии в своей семейной жизни склонила царя помиловать Авессалома. Но и, позволив Авессалому возвратиться в Иерусалим, Давид еще долго не мог лично видеть своего преступного сына и только чрез два года отеческая любовь в нем восторжествовала над справедливостью и благоразу­мием, и он, наконец, позволил ему явиться к себе лично и отечески облобызал его.

Но помилованный Авессалом скоро сделался источни­ком нового страшного бедствия, едва не стоившего Дави­ду самого престола32. Это был человек необычайной красо­ты. «Во всем Израиле не было мужчины столь красивого, как Авессалом, и столько хвалимого, как он; от подошвы ног до верха головы не было у него недостатка». У него были такие роскошные волосы на голове, что каждый год он снимал как бы целое руно, весом «в двести сиклей по весу царскому». Своим очаровательным обхождением он невольно располагал к себе всех, так что все хвалили его и восхищались им. Но внешняя красота в нем не находила соответствия во внутренней доброте, и под великолепной внешностью билось злое и коварное сердце. Заметив на­родное к себе расположение, он задумал воспользоваться им для удовлетворения своего необузданного властолюбия и, не надеясь законно сделаться наследником престола, ре­шился овладеть им силою даже при жизни отца. С этою целию он прямо начал при всяком удобном случае воз­буждать в народе недовольство против управления Давида и льстить народным страстям заманчивыми обещаниями всевозможных льгот в случае, если бы ему пришлось овла­деть престолом. В этом преступном замысле он нашел со­чувствие даже в одном из ближайших советников Давида, именно в тонком и честолюбивом Ахитофеле, который, видимо, искал случая отмстить Давиду за Урию, как мужа своей родной внучки Вирсавии. Подготовив таким обра­зом почву, Авессалом вдруг удалился в старую столицу Хе­врон, открыто поднял там знамя восстания против отца и успел склонить на свою сторону такое множество войска и народа, что Давид для своей безопасности вынужден был бежать из Иерусалима. Рано утром, в сопровождении сво­их преданных слуг и воинов, при громком плаче верного народа, Давид с сокрушенным сердцем оставил свою воз­любленную столицу и двинулся чрез поток Кедронский на гору Елеонскую. С вершины ее открывался великолепный вид на столицу, восхищавший всякого зрителя; но этот вид теперь еще большею скорбию поражал сердце царя, подобно тому, как, впоследствии, этот же вид вызвал ры­дание у его божественного потомка — Иисуса Христа. Да­вид не скрывал своей скорби: столицу он оставил босым и с посыпанной пеплом главою. Но и в таком бедственном положении Давид сохранял еще в себе свои царственные качества — великодушие, благочестие и вместе упование на Бога, — те лучшие качества, которыми отличался он в первый период своей жизни и которые теперь под тяж­ким ударом постигшего его бедствия ожили вновь. В из­гнание за ним последовали было преданные ему первосвя­щенники Садок и Авиафар с ковчегом завета; но Давид отослал их назад, выражая надежду, что Господь еще не оставил его совсем. «А если он скажет: нет Моего благо­словения тебе; то вот я; пусть творит со мною, что ему благоугодно», говорил Давид. С царственным же велико­душием он отговаривал преданного Еффея от привержен­ности к павшему парю и с безграничным смирением пе­ренес оскорбления от дерзкого Семея, который злословил, бросал в него камнями и пылью. Авесса хотел наказать дерзкого поносителя, нагло кричавшего вслед царя: «ухо­ди, уходи, убийца и беззаконник», но Давид остановил его, сказав, что уж если собственный сын его восстал на него, то тем более имеет право поносить его какой-нибудь Се­мей, и выразил надежду, что Господь призрит на уничи­жение его и воздаст ему благостию за теперешнее поно­шение. Своего друга и советника Хусия Давид также ото­слал в Иерусалим, чтобы он своею мудростью мог противодействовать злому коварству Ахитофела.

Авессалом, между тем, вступил в Иерусалим33, не встретив никакого сопротивления, и первым делом, по со­вету Ахитофела, обесчестил ложе своего отца, захватив его наложниц. Затем Ахитофел настаивал на немедленном преследовании Давида, чтобы воспользоваться его утомле­нием и унынием. От исполнения этого опасного и гибельного для Давида совета Авессалом был отвращен Хусием, который сумел внушить к себе доверие узурпатора. Хусий не одобрил этого совета и указал на необходимость край­ней осторожности и обдуманности действия в отношении Давида, который известен был храбростью и окружен от­важными воинами. Поэтому он советовал подождать, по­ка соберется весь народ, чтобы тогда с сильным войском можно было нанести Давиду решительный удар. Совет Ху­сия более понравился Авессалому, он отложил преследова­ние, а Давид, между тем, воспользовался этим временем и, удалившись за Иордан, укрепился в городе Маханаиме, где ему оказано было радушное гостеприимство богатым Верзеллием галаадитянином, который вместе с другими жителями города предложил ему и его войску угощение. Хитрый Ахитофел сразу увидел, что с отвержением его плана неминуемо погибнет и все дело восстания, и, чтобы предупредить неизбежное себе наказание от Давида, со­вершил самоубийство. События скоро оправдали его опа­сения. Вокруг Давида собралось сильное войско, с кото­рым можно было выступить для подавления восстания. Враждебные войска встретились около горы Галаада, на вершине которой Авессалом расположился лагерем. Кру­гом расстилался обширный и густой Ефремов лес, в кото­ром и произошла решительная битва. Полный упования на Бога и полагаясь на испытанную отвагу и стойкость своих преданных военачальников Иоава, Авессы и Еффея, Давид легко мог предвидеть исход сражения и перед вы­ступлением своих войск с отеческою любовию наказывалвсем: «сберегите мне отрока Авессалома». Начавшаяся битва оказалась вполне несчастною для Авессалома: его неопытные войска растерялись по лесу и под храбрым на­тиском войска Давидова обратились в беспорядочное бег­ство, потеряв 20 000 человек убитыми и еще более погиб­шими в лесу. Сам Авессалом поскакал в отчаянии на му­ле в лес, но «когда мул вбежал с ним под ветви большого дуба, то Авессалом запутался волосами своими на ветвях дуба и повис между небом и землей, а мул, бывший под ним, убежал». В этом положении несчастный юноша был застрелен Иоавом, который в пылу битвы и мщения за унижение царя не задумался пренебречь даже просьбой самого Давида. Между тем Давид с трепетным сердцем ожидал известия об исходе битвы. Вестники одни за другими быстро приходили к нему с извещением о победе. Но сердце его было больше всего занято судьбой его зло­получного сына и первым его вопросом было: «благополу­чен ли отрок Авессалом?» И когда он узнал о постигшей Авессалома участи, то чувство отеческой любви и горя превозмогло в нем всякую радость о победе. «И смутился царь, и пошел в горницу над воротами, и плакал, и когда шел, говорил так: сын мой Авессалом, сын мой, сын мой, Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авес­салом сын мой, сын мой»... Горе царя распространилось на весь народ, «и обратилась победа того дня в плач для всего народа», и только по настойчивому увещанию Иоа-ва прекратить этот неуместный, хотя и естественный плач, Давид ободрился духом, чтобы должным образом воспользоваться плодами победы и возвратиться в Иерусалим. Но по смерти Авессалома уже ничто не могло препятствовать ему в этом. Все мятежники спешили принести ему повин­ную, и Давид снова вступил в свою столицу, выказав свое обычное великодушие, и объявил всеобщее прощение, от которого не исключен был и дерзкий Семей, теперь уни­женно павший к ногам Давида и умолявший его о проще­нии за злословие и оскорбление. Престарелый Верзеллий отказался от высокого вознаграждения за свое гостепри­имство, но сын его Кимгам был взят ко двору и возведен в высокое звание. Сива, коварный слуга Мемфивосфея, пытался было впутать своего господина в заговор Авесса­лома и успел в этом настолько, что Давид отдал было ему все владения Мемфивосфея; но последний однако же ус­пел, отчасти, оправдать себя в возведенной клевете, и Да­вид возвратил ему половину его владения, предоставив другую половину Сиве — в награду за выказанную им преданность царю.

Бунт Авессалома не прошел без последствий для об­щего политического состояния народа и послужил пово­дом к возбуждению соперничества между коленами34. Се­верные колена, обидевшись за то, что колено Иудино дей­ствовало без всякого сношения с ними в деле подавления политической смуты, и, подозревая какое-либо частное со­глашение его с Давидом в ущерб другим коленам, откры­то заявило свое недовольство, упрекая Иудино колено в том, что оно «похитило царя». Таким недовольством не преминул воспользоваться один «негодный человек»  по имени Савей, вениамитянин. Он дерзко поднял знамя восстания и впервые произнес гибельный клич разделения: «Нет нам части в Давиде, и нет нам доли в сыне Иессеевом; все по шатрам своим, израильтяне!» Это именно тот самый клич, который впоследствии повел к окончательно­му разделению и гибели государства; но теперь он встре­тил противовес в обаянии величественной личности Дави­да, военачальники которого быстро успели подавить вос­стание. Савей, преследуемый войсками Давида, укрылся в городе Авеле, который и осажден был Иоавом. Городу грозила неминуемая гибель, но он избавлен был от нее од­ной «умной женщиной», которая посоветовала гражданам схватить Савея и голову его выдать Иоаву, чем удовлетво­рился полководец Давида и снял осаду с города.