БИБЛЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ ВЕТХОГО ЗАВЕТА. проф. Лопухин А.П. ПЕРИОД ТРЕТИЙ (От избрания Авраама до смерти Иосифа и заключения патриархальной эпохи) XI. Иосиф 31
Жизнь Иакова была исполнена приключений и тяж­ких огорчений, но Провидение готовило ему новые испы­тания и именно чрез самого любимого им сына Иосифа. В библейской истории Иосиф впервые выступает пред на­ми семнадцатилетним юношей. Как любимый сын, он по­стоянно находился при своем престарелом отце и лишь изредка навещал своих братьев, занимавшихся пастушес­ким делом и переходивших с своими стадами с одного пастбища на другое. Простодушный и невинный, он с дет­скою наивностью, возвращаясь домой, рассказывал отцу о разных худых поступках своих братьев, не отличавшихся особенною высотою нравственности. Те, естественно, воз­ненавидели его за это, и ненависть их разгоралась тем сильнее, чем больше они видели, что престарелый отец их не скрывал своей особенной любви к Иосифу, как «сыну старости своей» и при том старшему сыну любимой им
жены Рахили, теперь уже оплакиваемой им. Старец дей­ствительно открыто показывал свою особенную любовь к Иосифу и сделал ему особую «разноцветную одежду», длинную и, быть может, из лучших египетских материй. На востоке, где неизменно сохраняются вековые обычаи, любимых детей и теперь одевают так же. Одежда шьется из материй разных цветов, которые получают изящное со­четание — по предписаниям моды и вкуса. Такая одежда вместе с тем могла служить знаком того, что Иаков пред­полагал сделать Иосифа наследником всего своего имуще­ства, особенно в виду того, что старшие братья нанесли отцу страшное бесчестье. Во всяком случае — все это вме­сте возбудило в старших братьях злобу вместе с завистью к Иосифу, и они порешили отделаться от него, особенно когда один из двух виденных им снов, предвещавших по­клонение ему всех старших братьев и даже родителей, вы­звал негодование даже в самом Иакове. Когда они однаж­ды со своими стадами находились на более значительном расстоянии от ставки отца, чем как это бывало прежде, именно около Сихема, то при первом появлении среди них ненавистного брата решили убить его; но так как про­тив подобного решения восстал старший брат Рувим, то просто сняли с него одежду и бросили его, на всякий слу­чай, в один из тех рвов или высохших колодцев, которые нарочито приготовлялись для того, чтобы в дождливое вре­мя запасать в них воду на время засухи. Когда старшие братья, бросив его в ров, раздумывали, что с ним делать дальше, вдали показался арабский караван (мадиамлян),тянувшийся по направлению к Египту, и он решил судьбу Иосифа. Жестокие братья продали его мадиамским куп­цам за двадцать сребреников, а злополучному отцу сказа­ли, что Иосифа вероятно разорвали дикие звери, в доказа­тельство чего представили ему изодранную и нарочно омо­ченную кровью одежду Иосифа Иаков от невыносимой скорби разодрал одежды свои, «возложил вретище на чресла свои и оплакивал сына своего многие дни», не же­лая утешиться и приговаривая : «с печалию сойду к сыну моему в преисподнюю».
Между тем в Египте Иосиф был куплен у мадиамлян Потифаром, царедворцем фараоновым, начальником те­лохранителей. Палестинские рабы, каковым был Иосиф, высоко ценились в Египте и употреблялись, по преимуще­ству, для беганья пред колесницами своих господ по ули­це. С золоченой тростью или хлыстиком в руке они рас­чищали путь и направляли лошадей. Но Иосиф своею расторопностью, честностью и успехом в исполнении всех поручений более чем оправдал общий взгляд египтян на особенное достоинство палестинских рабов. Он снискал «благоволение в очах» Потифара, вследствие чего тот «по­ставил его над домом своим и все, что имел, отдал на ру­ки его». Дома у египетских вельмож отличались необы­чайным богатством, и в огромном хозяйстве проворство и честность, отличавшая Иосифа, должны были цениться высоко; и действительно, Потифар нашел в нем такого верного и надежного слугу, что мог вполне вверить ему все управление своим домом, и «сам при нем не знал ничего, кроме хлеба, который ел», и то только потому, что строгие египетские законы церемониальной чистоты не позволяли чужеземцу, особенно из пастушеской народно­сти, касаться предметов непосредственного потребления египтян.
При своем высоком нравственном достоинстве и хо­зяйственных способностях, Иосиф вдобавок отличался статностью и красотой, которые не преминули обратить на себя внимание изнеженной роскошью и праздностью жены Потифара. Нежелание с его стороны удовлетворить ее сладострастию вызвало понятную месть и клевету перед мужем, будто бы этот «раб еврей» хотел надругаться над нею. Поверив клевете жены, Потифар «воспылал гневом и отдал Иосифа в темницу, где заключены узники царя». Потифар не имел власти лишить его жизни, так как древ­ние египетские законы защищали жизнь рабов от насилия господ, но он мог оскопить его или дать тысячу палок, ес­ли бы захотел того. Но он не воспользовался этим правом, чем и дал знать, что, не имея возможности не верить рас­сказу своей жены о нанесенном ей оскорблении, он все-таки сохранил в себе расположение к Иосифу и, отправ­ляя его в тюрьму, предоставлял выяснение истины време­нем. Но даже и подозрительный глаз начальника темницы скоро увидел невинность этого узника, и поэтому Иосиф скоро занял и в темнице такое же положение, какое он занимал в дом Потифара, что и имело своим дальнейшим последствием освобождение его из тюрьмы.
Спустя несколько времени подверглись царской немилости главный виночерпий и главный хлебодар фараона и были заключены в одну темницу с Иосифом. Должнос­ти их были важные. На них лежала чрезвычайно ответственная обязанность предохранять жизнь фараона от от­равления. Положение первого в особенности давало ему постоянный доступ к фараону, который пил только то, что принимал из его рук; а хлебодар обязан был заботиться не только о снабжении двора всевозможными пирожными и печениями, которыми любили лакомиться египтяне, но и смотреть также за тем, чтобы к ним не примешано было каких-нибудь вредных веществ с преступною целию. За­нятые своею судьбою, они были крайне встревожены быв­шими им сновидениями, и тщетно ломали голову над ис­толкованием. Не имея возможности, вследствие строгого заключения, видеться с жрецами, которые были обычны­ми истолкователями снов, они, конечно, очень обрадова­лись, когда Иосиф вызвался истолковать им занимавшие их сновидения. Виночерпию снилось, что он видит пред собою виноградную лозу с тремя ветвями; лоза развилась, расцвела, и на ней выросли и созрели ягоды, из которых виночерпий нажал соку в чашу и поднес фараону. Сон этот Иосиф истолковал в таком смысле, что виночерпий чрез три дня будет помилован, возвращен к своей долж­ности и по-прежнему будет подавать чашу фараону; и при этом попросил его, чтобы он, в случае исполнения сна, вспомнил и об Исифе и походатайствовал за него пред фа­раоном.   Ободренный  таким  счастливым  истолкованием сна собрата, и хлебодар с радостью рассказал Иосифу свой сон. Ему снилось, что у него на голове три корзины ре­шетчатых. В верхней корзине всякие припасы для стола фараонова, и птицы прилетали и клевали их. «Чрез три дня, истолковал ему Иосиф, фараон снимет с тебя голову твою и повесит тебя на дерево, и птицы небесные будут клевать плоть твою с тебя». Предсказания  Иосифа в точ­ности сбылись над обоими царедворцами в «день рожде­ния фараона», когда царь по обычаю после пиршества, ок­руженный своими царедворцами и сановниками, раздавал свои милости или наказания по своему усмотрению. В этот именно праздник фараон «возвратил главного вино­черпия на прежнее место, и он подал чашу в руку фарао­на, а главного хлебодара повесил (на дереве), как истол­ковал им Иосиф».
Счастливый виночерпий, сделавшись опять большим сановником, забыл об Иосифе, но скоро один случай на­помнил ему о нем. По прошествии двух лет сам фараон видел два поразивших его своею загадочностью сна. В пер­вом сновидении «вышли из реки семь коров хороших ви­дом и тучных плотию»; они очевидно купались или броди­ли по отмелям реки, срывая различные водяные заросли, и теперь вышли на берег пастись тростником и прибреж­ными болотными растениями, которыми обыкновенно питается египетский скот; но тут они съедены были семью другими коровами, худыми видом и тощими плотию, вы­шедшими также после них из реки. В другом сновидении ему представилось, что на одном стебле выросли семь ко­лосьев полных и хороших, как и теперь можно видеть на египетской пшенице; но рядом выросли другие семь коло­сьев тощих и иссушенных восточным ветром (хамсином), и эти тощие колосья пожрали семь колосьев хороших. Снам в Египте придавалось громадное значение, и потому понятно, что виденные фараоном знаменательные снови­дения «смутили дух его», и он созвал «всех волхвов Егип­та и всех мудрецов его», требуя от них истолкования этих сновидений. При царе постоянно находился совет жрецов различных степеней, которые руководили каждым шагом в его обыденной жизни и истолковывали ему волю богов, как она проявлялась в приметах, сновидениях и знамени­ях. Они не признавали за собой дара непосредственного откровения, а для разрешения известных вопросов удаля­лись в уединенные места, где и старались найти то или другое истолкование в священных книгах и в таинствен­ных обрядах, и, надо полагать, что труд этот был тяжелый и медленный. Потому-то, когда вся мудрость египетских волхвов оказалась бессильною в истолковании снов фарао­на, а Иосиф, о котором тут только вспомнил виночерпий, истолковал их без справок в книгах, путем высшего непо­средственного вдохновения, он сразу возбудил необычай­ное удивление к своей загадочной личности.
Сны фараона, по истолкованию  Иосифа, предвещали наступление голодных лет, после семи лет урожая. Голод мог наступить, отчасти, от недостаточного разлива Нила, а отчасти, от сильного знойного ветра хамсина, истребляю­щего всходы. Наступление того и другого предвозвещалось снами фараона. Это толкование Иосифа так совпадало со взглядами самих египтян, и предложенный им совет на случай наступления неурожайных годов (именно сделать громадные запасы хлеба во время урожайных лет) был так мудр и разумен, что все невольно должны были обратить внимание на юного чужеземца. Фараон и его двор, буду­чи поражены вдохновенным истолкованием загадочных снов и, оценив в совете Иосифа мудрость государственно­го человека, не могли найти для данного положения более подходящего лица, чем сам молодой снотолкователь, и, как это нередко бывает в восточных деспотических стра­нах, ничтожный раб сразу был сделан великим сановни­ком страны, полновластным правителем ее. «Ты будешь над домом моим, и твоего слова держаться будет весь на­род мой, только престолом я буду больше тебя», торжест­венно сказал Иосифу фараон, и затем последовало фор­мальное возведение его в назначенную ему должность. Фа­раон снял со своей руки перстень и надел на руку Иосифа, что было знаком возведения его в сан первого вельможи и правителя страны; «висонные одежды», составлявшие от­личие жрецов, высшего класса в Египте, означали приня­тие его в этот высокочтимый класс, и возложенная ему на шею золотая цепь была для всех формальным знаком его власти. Вторая царская колесница была отдана в его рас­поряжение, чтобы он ездил по улицам столицы для объяв­ления о своем сане, и вестники должны были бежать впе­реди его колесницы с криками — абрек, абрек — «пре­клоняйтесь!» Вместе с саном Иосиф получил от фараона новое  египетское  имя  Цафнаф панеах,  т.е.  «охранитель жизни». Для довершения достоинств нового любимца царского недоставало только блистательного для него бра­ка, и он был устроен самим фараоном. Асенефа, дочь Потифера, знатного жреца Илиопольского, сделалась женою Иосифа, и он таким образом окончательно был принят в высший класс страны.
Около тринадцати лет прошло с того времени, как Иосиф был увезен из родной страны и продан в рабство в Египет, где он теперь, после необычайных превратностей судьбы, достиг высочайшего положения и власти. Он еще был молодым человеком тридцатилетнего возраста и был членом придворного штата жрецов, с золотою цепью, присвоенною его высокому сану, на шее, и с перстнем фа­раоновым на руке, был действительным правителем бога­тейшей и знаменитейшей страны известного тогда мира. У него родились два сына, которые дали ему возможность изгладить горькие воспоминания прошлого: Манассия, «заставивший забыть все его несчастия», и Ефрем, назван­ный так потому, что «Бог сделал Иосифа плодовитым в земле его страдания». Наступившие годы изобильного уро­жая дали ему возможность скопить в житницах огромные богатства, и когда настали голодные годы, он продавал хлеб египтянам, которые вследствие крайней нужды должны были продавать ему не только всю свою собствен­ность, со всем своим скотом, но даже свою свободу, так что «вся земля досталась фараону, и  весь народ сделался рабами от одного конца Египта до другого».
Между тем голод распространился далеко за пределы Египта, и из разных стран потянулись туда караваны за по­купкой хлеба. Сыновья престарелого Иакова также при­нуждены были ехать в Египет, который в это время вел об­ширную хлебную торговлю с Ханааном и другими соседни­ми странами32. Им, конечно, трудно было узнать Иосифа, теперь уже возмужалого и окруженного всем придворным египетским блеском; но сами они по-прежнему носили па­стушескую одежду, которую так хорошо помнил Иосиф, и потому он сразу узнал в них своих братьев. Но между ни­ми не было Вениамина. Не убили ли они или не продали ли также и другого сына Рахили, его единственного,  родно­го по матери брата? — мелькнула в нем тяжелая мысль. Чтобы дать им почувствовать хоть сколько-нибудь тяжесть того состояния, в какое он сам некогда был поставлен ими, а также разузнать истину касательно своего младшего бра­та, Иосиф не мог найти лучшего средства к тому, как объ­явить их шпионами. Египет постоянно должен был опа­саться неприятельского нападения с северо-востока, для предотвращения которого восточная граница государства была защищена большой укрепленной стеной, подобно той стене, какою Китай защищен был от набегов монголов. Чтобы оправдаться от такого тяжкого подозрения, они должны были оставить заложника до тех пор, пока не при­везут с собой своего младшего брата. В качестве заложни­ка оставлен был второй брат Симеон, а не старший Рувим, и этим, быть может, Иосиф хотел припомнить последнему его доброе чувство, заставившее его некогда стараться о спасении своего брата. Горько было престарелому Иакову слушать передан­ную ему сыновьями повесть о суровом обхождении с ни­ми египетского владыки, оставившего одного из них себе в заложники; но тяжелее еще было расставаться с Вениа­мином. Нужда, однако же, заставила решиться и на это. Он отпустил Вениамина, но вместе с тем желал задобрить египетского властелина своими дарами33. Это совершенно сообразно с восточными обычаями, требовавшими прине­сения подарков властным лицам;  но ничего не может быть проще и первобытнее того, что Иаков, в качестве таких подарков утопавшему в роскоши египетскому при­дворному сановнику, отправил «плоды земли своей: не­сколько бальзама и несколько меду, стираксы и ладану, фисташков и миндальных орехов». «Мед», разумеется, не пчелиный, а так называемый арабами дибс, сгущенный виноградный сироп, который и теперь в большом упо­треблении в Египте, куда он ежегодно привозится из Хе­врона караваном в триста верблюдов. Скорбь Иакова от опасения потерять последнего сына любимой Рахили, го­рячие уверения Рувима и Иуды, что они на себя берут всю ответственность за его безопасность, вопрос о сереб­ре,  оказавшемся по непонятной им случайности  в  их хлебных мешках, — все это составляет глубоко трогатель­ную сцену в истории. Но пред этими бедными и запуган­ными пастухами Ханаана должна была открыться еще бо­лее неожиданная сцена, когда они, по прибытии в Египет с Вениамином, вдруг были потребованы прямо во дворец египетского властелина.
Дома знатных египтян были обнесены высокими сте­нами, украшенными живописью, и доступ к ним был чрез огромные ворота с высокими столбами, на которых разве­вались длинные флаги. Ворота вели на обширный моще­ный двор, по сторонам которого шли просторные ходы, поддерживаемые   тонкими   раскрашенными   колоннами. Из самого дворца задняя дверь вела в обширные сады, с рядами плодовых деревьев и виноградных лоз, кустарни­ками и цветными грядами и со всякой растительностью. Пальмы, сикаморы, акации, фиги, гранаты и жасмины да­вали роскошную растительность, орошаемую искусствен­ными бассейнами и фонтанами. Такая роскошь дома еги­петского властелина, конечно, должна была ослепить и по­вергнуть    в    смущение    и    трепет    бедных    пастухов, привыкших к простой жизни палаток, и их смущению не (рыло пределов, когда их позвали на обед к царедворцу, по­ложение которого казалось им недосягаемым даже для их мысли. Их ввели в богато изукрашенную столовую, блис­тающую золотом и цветами и убранную с царским вели­колепием. При виде Вениамина закипело в Иосифе брат­ское чувство, и он должен был удалиться во внутренние покои, чтобы скрыть выступавшие слезы.  Он радовался вдвойне, радовался и за своих братьев, что они не оказа­лись столь же жестокими к Вениамину, как некогда к не­му самому. С чисто восточною проворностью убиты были животные для предстоящего обеда; принесена была вода, чтобы каждый гость вымыл себе ноги, как требовалось правилами египетской вежливости. Братья по восточному обычаю поклонились великому сановнику до земли и под­несли ему привезенные дары. Во время обеда (за которым присутствовал и Симеон) Иосиф сидел за отдельным сто­лом, как требовалось достоинством его сана, не позволяв­шего ему есть вместе с простыми людьми; рядом был по­ставлен также отдельный, стол для египтян, которым так­же обычай не позволял сидеть вместе с «нечистыми» чужеземцами, так как египтяне вообще чуждались всех ос­тальных народов, считая их, как бы они ни были цивили­зованы, нечистыми варварами. Кушанья подавались гос­тям со стола хозяина, как требовал церемониал, и Иосиф при этом отделял Вениамину самую большую порцию, как это вообще делалось в Египте по отношению к лицам, пользующимся особенною благосклонностью хозяина. Обед своею роскошью и богатством изумлял бедных пас­тухов Ханаана и, чтобы избавиться от овладевшего ими смущения, они, по словам библейского рассказа, «пили, и довольно пили» со своим высокосановным хозяином.
Иосиф не мог долее удерживаться. Чувства пересили­ли дипломатический такт, и он открылся братьям своим — к ужасу их и изумлению всего двора фараонова.
Когда фараон узнал об этой истории своего любимого царедворца, свое расположение к нему он перенес и на все его семейство и выразил желание, чтобы все оно пере­селилось в Египет. Братьям даны были колесницы, сдела­ны подарки каждому по перемене одежд, а Вениамину пять перемен и триста сребреников. Отцу своему Иосиф послал «десять ослов, навьюченных лучшими произведениями Египта, и десять ослиц, навьюченных зерном, хлебом и припасами на путь»
Известие, привезенное Иакову, было так для него не­ожиданно, что удрученный превратностями жизни старец не хотел верить ему; только уже когда он увидел колесни­цы, присланные за ним, «дух его ожил», и он в необычай­ном восторге воскликнул: «довольно, еще жив сын мой Иосиф: пойду и увижу его, пока не умру»! И вот, тихо по­тянулся караван сынов израилевых по направлению к Египту, сопровождаемый всем «домом» Иакова, состояв­шим из семидесяти душ, домочадцами и стадами34. Дни скорби Иакова миновали, он бодро глядел в будущее и от радости плакал в ожидании встречи так долго горькими слезами оплакивавшегося им Иосифа. Пройдя возвышен­ности Вирсавии, где Иаков принес жертву Богу и удосто­ился видения Господа, подтверждавшего ему завет с его отцами и обнадеживавшего его Своею помощью и защи­той, караван вступил в северо-восточный округ Египта — Гесем. Услышав о приближении каравана, Иосиф сел в колесницу и, окруженный блистательной свитой, выехал на встречу своему престарелому отцу, и увидев его, «пал на шею его и долго плакал на шее его», и ободрившийся старец воскликнул: «умру я теперь, увидев лицо твое, ибо ты еще жив!»
Могущественный фараон удостоил престарелого отца своего верховного сановника особой аудиенции. Свидание между ними было трогательно по своей простоте и заду­шевности. Фараон спросил старца о его летах, и старец Иаков вкоротке обозрел свою многоиспытанную жизнь. С трогательною простотою и достоинством Иаков расска­зал могущественному монарху о своей жизни. В сравне­нии с жизнью его предков, его собственная жизнь была коротка — всего только сто тридцать лет, тогда как Авра­ам жил сто семьдесят лет, Исаак — сто восемьдесят. Но и этого было слишком много при тех превратностях и скорбях, которые выпали на его долю. Вся его жизнь бы­ла «странствованием», как и жизнь вообще, а тем более его, обитателя шатров, то и дело переселяющегося с сво­ими стадами с одного места в другое. Фараон был тронут этим свиданием и просил благословения от старца.
Новые пришельцы поселены были в округе Гесем, от­личавшемся превосходными пастбищами. Там они могли жить в отдалении от египтян, чуждавшихся общения с пастушескими племенами, хотя и не вообще пастушеско­го занятия, так как они сами, не исключая и фараона, имели огромные стада всякого скота. Ненависть к чуже­земным пастушеским племенам, часто тревожившим страну своими хищническими набегами, была так сильна даже при фараоне времен Иосифа, что невозможно было допустить поселения пастушеского семейства Иакова в одном из более близких к столице округов страны. Фара­он, однако же, был рад найти среди пришельцев людей, знающих пастушеское дело, и поручил им надзор за сво­ими стадами.
Так исполнилось предсказание Божие Аврааму, что «потомки его будут пришельцами в земле не своей», где, как подтверждено было и Иакову на пути его в Египет, должен был произойти от них народ великий. Остальные годы жизни Иакова под покровительством его сановного сына прошли в мире и довольстве. В Египте он прожил еще семнадцать лет и видел утешение в том, что еще при жизни его семейство его «весьма умножилось». Но вот, чувствуя приближение смерти, он призвал  к себе Иосифа и в знак веры своей в обетование завещал ему похоронить себя вместе с отцами своими Авраамом и Исааком, и при этом подарил ему землю, приобретенную им в собствен­ность близ Сихема. Затем он усыновил себе двух сыновей Иосифа, пророчески благословив при этом на первородст­во младшего Ефрема предпочтительно пред старшим Манассией. Наконец, собрав всех сыновей своих, он в выска­занных им благословениях35 пророчески предсказал каж­дому из них их будущую судьбу, и при этом пред всеми превознес своего сына Иуду, предсказав ему, что его коле­но получит скипетр, и этот «скипетр не отойдет от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примири­тель» (Шилох), которому покорятся все народы, т.е. сде­лал одно из тех пророческих предсказаний, которыми с все более усиливающейся ясностью и определенностью возвещалось об имевшем явиться Избавителе мира. Окон­чив пророческое благословение, Израиль скончался, опла­киваемый Иосифом и всем родом его. Как высокопостав­ленный египтянин, Иосиф, конечно, почтил своего отца дорогим бальзамированием. Как первый правитель госу­дарства и высокий сановник, он имел в своем распоряжении специалистов этого дела — врачей, которыми славил­ся  Египет и которые составляли особый чин в жреческом сословии. Труп отвезен был в особые загородные помеще­ния, назначенные для бальзамирования, которое и совер­шено было в течение сорока дней. После этого траур про­должался еще тридцать дней, так что весь траур длился семьдесят дней, на два дня меньше траура при царе, и за­тем уже могло быть исполнено заявленное покойным пред своею смертию желание быть отвезенным в Ханаан, и там он с честию погребен был в пещере Махпела, вместе с Ав­раамом и отцом своим Исааком.
О последующей жизни Иосифа мало сообщается в библейском повествовании. Говорится только, что он ми­лостиво относился к своим братьям и по смерти отца, не­смотря на то, что последние крайне опасались его мщения за их прежнюю жестокость к нему; жил сто десять лет и имел утешение видеть внуков и правнуков, которых он любил и лелеял, как это естественно глубоким старцам, угасающая жизнь которых как бы воспламеняется вновь при виде юной жизни их потомков. До конца верный обетованию, преданному от отцов, Иосиф перед смертью взял с братьев торжественную клятву, что они вынесут ко­сти его из Египта, когда Бог снова выведет их в Ханаан. По смерти он, конечно, был бальзамирован. Бальзамиро­ванные трупы своих друзей и сановников египтяне обык­новенно вкладывали в особые деревянные ящики и береж­но опускали в гробницы или держали в особых комнатах своих домов. Мумия Иосифа оставалась в таком состоянии до выхода израильтян из Египта, затем была взята его по­томками в Ханаан и, наконец, погребена на участке зем­ли в Сихеме, некогда купленном и завещанном ему пред смертью Иаковом.